Ещё
Наше агентство недвижимости только что переехало в новый офис в другом районе. Владелица агентства, блондинка лет 27-ми, с нарощенными волосами, вечно выручавшая свой большой белый паркетник со штрафстоянки, возлагала на переезд большие надежды.
Для меня общая экономическая ситуация после декабря 2014-го, застой на рынке жилья наложились на мою персональную тупость в риэлторском деле, и я вообще не понимала, зачем уже несколько месяцев сижу в офисе, хожу расклеиваю объявления, дружу с продавцами и покупателями и совершаю прочие положенные агенту движения, если толку от них пшик.
Все пришедшие одновременно со мной — и после — новички разбежались, кто через неделю, а кто через два месяца, я же, видимо, держалась за эту иллюзию занятости потому, что она отвлекала меня от неудачной влюблённости. Неудачной потому, что не была взаимной. Несмотря на пару лет, оставшихся мне до сорока, в голову лезли какие-то школьные глупости типа исписать асфальт перед его подъездом. К счастью, в ритме жизни агентства на них просто не было времени. Я так уставала, что не было сил заснуть; зато не думала о нём. А бывало наоборот, он снился, и я просыпалась, согретая этим сном.
Надежды владелицы оправдались, потенциальные клиенты стали гораздо чаще заглядывать к нам на консультацию, чем на прежнем месте. Однажды зашла пара — молодая полноватая женщина и парень с бегающими глазами. Их интересовало, стоит ли делать дорогой предпродажный ремонт, если квартира в плохом состоянии. Я заверила, что нет никакой необходимости, достаточно самых простеньких новых обоев и отмытых окон — главное, чтоб жилье не производило впечатления запущенного.
Мои посетители переглянулись, ответ их устроил. Было понятно, что денег на дорогой ремонт у них нет и не будет.
— Понимаете, сам дом-то хороший, элитным считается, — девушка назвала адрес, — там человек пожилой жил с дочкой, я единственная наследница. Узнать бы, хоть сколько примерно стоит двушка в таком доме?
Разумно возразив, что не глядя квартиры никто им не скажет даже примерной цены и заодно посоветовав вывезти всю рухлядь старых хозяев, я напросилась посмотреть наследство.
Подъехав в назначенный час к ухоженному дому в зеленом квартале (рабочие как раз выносили мебель, сопровождаемые скорбными взглядами старушек на лавке), я увидела большую квартиру прекрасной планировки. Безусловно, с очень старой сантехникой и пожелтевшими обоями, загаженными тараканами, но…уже зная, что сами с двумя детьми они живут в панельной двушке с проходными комнатами, я не удержалась от вопроса, который задала мужу владелицы, — А почему бы вам самим сюда не переехать?
— Нас здесь соседи гнобят, не любят, — отмахнулся он. — Хотим на эти деньги купить трешку в спальном районе, пусть такую же убитую, но только не в этом доме.
— Неужели страшней соседей зверя нет? Вы выиграете от силы метров 6-7. Впрочем, дело ваше, — я сделала все необходимые снимки. Сфотографировала даже оставшийся комод темной полировки, похожий на тот, который когда-то был у моей бабушки, умершей 15 лет назад.
Прошло еще около месяца, прежде чем Ольга, наследница, рассчиталась с нотариусом за свидетельство о праве на наследство, подписала договор с нашим агентством и я выставила квартиру в продажу.
Дом действительно был привлекательный, квартира продавалась по цене гораздо ниже обычной и люди не особо вглядывались в фото, выставленные на сайте. Было очень много звонков от желающих посмотреть, в итоге я забрала ключи и поехала показывать квартиру.
Приехала заранее и ошалела. В первый раз, пробежавшись по комнатам, озабоченная выбором ракурса для снимка, я не заметила ошеломляющей картины бесхозной старости и запаха тлена. Такое ощущение, что полгода, прошедшие после смерти хозяев, пол не мыли вообще. И еще полгода до. На паркете остались обозначенные черной грязью контуры шкафов. У входа в комнату прилипшие к полу клочья газет, постеленных, чтоб не заморачиваться уборкой. На уровне рук грязные следы, видно, что старый человек передвигался, держась за стенку. Серые прокопченные окна распахнуты настежь. Пыльные книги и грампластинки свалены в углу.
Вторая комната, в которой, видимо, жила дочь, была почище. Посреди нее грудой лежали черно-белые фотографии.
Я схватила какие-то розовые рейтузы, нашла ведро и принялась отмывать паркет, пока не пришли покупатели, но их реакция была предсказуемо отрицательной, — Ой, здесь что-то сгорело, что ли? Запах такой…
Они ушли, я взялась звонить Ольге, — Понимаю, вам некогда, у вас грудной ребенок, но надо все это отмыть и вывезти оставшиеся вещи, особенно книги, от них затхлый запах. Или клининговую компанию вызовите, что ли.
— Конечно-конечно, мы в выходные приедем, ремонт сделаем, всё выкинем…— заверила меня Ольга.
Через час был намечен следующий визит, уходить из квартиры не было смысла, и я решила навести хоть какое-то подобие порядка. На подоконнике валялись документы на имя Раисы Ивановны Мельченко, 1920 года рождения, я открыла стенной шкаф, чтоб убрать их — а там книг до потолка, причем всё какие-то «Теории шахматных окончаний», «Ошибки дебютов», биографии великих шахматистов…боже мой, и в выходные все это улетит в помойку! Шахматы были мне недоступны, я не владела стратегией игры и от этого еще больше уважала тех, кто умеет играть.
В городе есть шахматная школа, может, предложить им? Выйдя в интернет с телефона, нашла номер школы, позвонила, попыталась объяснить, что книги остались бесхозными после человека с фамилией Мельченко, очень жаль, если пропадут…
-Да, помним, старенькие такие, приходили, — мой собеседник произнес длинную немецкую фамилию, которая тут же вылетела у меня из головы. — Мы завтра в обед приедем заберем, если Вам удобно.
-Только коробки возьмите побольше, тут очень много книг.
Очередные потенциальные покупатели предположили, что в квартире держали нескольких собак. Я не стала их разубеждать и вернулась в офис.
Мне, конечно, приходилось бывать до этого в грязных заброшенных домах, но они были заведомо наркоманскими и уголовными, а тут человек, обладавший немалым интеллектом, получавший приличную пенсию — как можно было опуститься до такой ужасной смерти? Я не удержалась и поделилась впечатлениями с другими риэлторами, оказавшимися на месте.
— Представляете, полный шкаф книг и все по шахматам.
— Как, говоришь, фамилия? — переспросил один агент, немолодой мужчина.
— Фельдман…Вальдштейн… Не запомнила.
— Вельтмандер, — чётко произнёс он. — Первый мастер спорта по шахматам в республике. И единственный, наверное. Я у него занимался.
Шахматисты за книгами приехали вдвоём, и, пока один разбирал фотографии и документы, другой, помоложе, сказал: «Вам бы не попасть в неприятное положение. Наследница эта вообще ведь непонятно откуда взялась. Она их голодом заморила, дочь через неделю после его похорон умерла. Мы и в прокуратуру писали о возбуждении уголовного дела, подписи собирали по соседям, да что толку.»
— Но ему ведь чуть не 94 года было, когда он умер, — возразила я, перелистывая толстую прекрасно изданную книгу «Формула вечной молодости», лежавшую на письменном столе. — Может, просто возраст?
— Ага, возраст. Он всё как конь бегал, я думал, меня переживет.
— Теперь уж у нотариуса всё оформлено, все свидетельства, не имеет значения.
Обсудив еще, почему он не эмигрировал, они забрали в три приема коробки с книгами и грамотами на имя Иоганнеса Гуговича Вельтмандера и попрощались.
Я осталась сидеть в парусиновом складном кресле посреди обломков чужой жизни. Мне надо было ехать показывать другие квартиры и звонить другим людям. Вместо этого я сидела и думала. Как если бы моя бабушка, почти сверстница Вельтмандера, умершая в 79 лет, прожила все эти годы. Я тоже приехала тогда из другого города оформлять наследство, познакомилась с будущим мужем и осталась. А иначе? Как сложилась бы моя жизнь? Были бы у меня эти дети или другие — с другими именами? Как странно проникать в грядущее, как в радиоактивный контейнер, наощупь, с закрытыми глазами угадывать…
Перебирая поздравительные открытки 30-тилетней давности…жена Вельтмандера, Раиса Мельченко, тоже была шахматисткой, умерла несколькими годами раньше…справку о реабилитации отца, Гуго Гуговича, за 1956 год, путеводители по городам Прибалтики, книги по кулинарии на немецком…
Папка из рыжего, будто промасленного картона. В верхнем углу незаполненный ярлык, слова с ятями. В ней довоенное семейное фото: муж, жена, два мальчика и женщина постарше. Еще один снимок на паспарту, черноглазая грустная молодая еврейка, надпись карандашом: «жена Фридриха». Большие фотографии стройки, на обороте — «Постройка Дома Советов Нарвского района, 1931.»
Искать, обращаться в архивы — неважно всё теперь, когда людей нет и разрушен этот мирок, в который весточки из внешнего мира доходили только в виде грамот к юбилеям. Записки карандашом: " Папуля!…"Дочери Ирине было 64, она умерла от инсульта, у неё никогда не было детей, она не была замужем.
Общая тетрадь, последнее, что было в папке.
" Вельтмандер. Стихи. 1940-1941"
Страницы с выцветшими чернилами
"И вот опять тетрадка предо мной
лежит и смотрит беленьким пятном.
"Где каждый цвет таит мою любовь,
где каждый клен мои признанья слышит.
"Без сапог в носках дырявых,
В гимнастерке с видом бравым
Это дядя Мотя пьяный
Развалился на диване.
Ниже иллюстрация и авторский вердикт «глупо, тупо и неостроумно»
"К родным краям мой стих, лети,
Узнай мой дом, привет отдай
Неве родимой по пути.
"Я вспоминаю: в тишине аллей
мы шли вдвоем, нам пели соловьи.
" (24.12.1941)
Мы победим! Ведь не впервой
В истории страны родной
Народ наш исполин, герой
С германцами вступает в бой.
"After kiss of belover… (3.8.1941)
Я медленно иду домой,
Ночное небо надо мной…
Обложка из грубого картона с вкраплениями опилок, на ней в рамочке:
Цена 55 коп.
Продажа по цене выше обозначенной
карается по закону
Типография фабрики «Герой труда»
Стихи — признак не таланта, но беспокойной души, ценные уже тем, что уцелели — сколько таких тетрадок и воспетых в них любовей сгорело в огне войны — сотни тысяч? Как говорила бабушка, когда я перебирала ее старые, затейливо обрезанные фотографии, — «Красивыми мы не были, но уж молодыми-то были!»
Меня так и подмывало позвонить тому-кого-люблю, спросить, знакома ли ему фамилия Вельтмандер, ведь — вот совпадение — он много лет работает там же, где всю жизнь проработала Ирина Иоганнесовна, должен был застать. Но этот умный гордый мужчина не реагировал на мои — изредка — звонки. Я вообще не видела его в этом году, а уже июнь. Его дом — красивый, высокий, новый — в четырех кварталах отсюда, я заходила как-то во двор — чужая вселенная, где мне никогда не быть.
Ворох разноцветных эмоций. Серебристо-алые, много черных атласных мазков и темно-зеленых косых срезов. Лоскутки, золотистые и жарко-синие. Запутаешься в них. Платье не сшить, но шторы — от солнца, от ветра и шума. Скользящие, холодноватые — если долго-долго сшивать, думая о нем.
Нежеланная, как ребенок, любовь, роскошь, не доставшаяся тебе. Никому. Случайная как находка. Как чья-то потеря. А потом нашелся хозяин, забрал и пальчиком погрозил. По уши в стыд. Режущая мысль, что я не там и не с теми.
Может, пора перестать стыдиться своей любви, какая бы она ни была? Обвинять себя, его, ставить стены, отгораживаться бессмысленной работой. Как будто я не имею права на огорчения, на чувство несчастья.
Может быть, с точки зрения жизни, равной веку, как у Вельтмандера, жизни, которая дольше любых войн и эпох, ведь никто из нас не собирается умирать — эти полгода ничего не значат?
Если бы хлопоты шахматной школы возымели успех, кому бы отошла эта квартира — государству? Любовнице какого-нибудь чиновника? Неужели вообще не осталось никаких родственников? В соцсетях я нашла человек пять однофамильцев из разных городов, они не отозвались на мои запросы. Меньше всего мне хотелось расспрашивать о Вельтмандерах Ольгу.
Вместо этого я купила у нее комод (старше меня, без единой царапины) и такой же полированный стол, оправдываясь ностальгией — мол, у нас дома в детстве были точно такие же. Выпросила оставшиеся книги.
Спросила про соседей.
— Ой, они наговорят. Болели они оба.
Постепенно они сделали мало-мальский ремонт, соответственно подняли цену. Мне было уже неинтересно. Я ушла из агентства, уехала из города, в котором на торцевой стене шахматной школы большой рекламный коллаж. Есть там и фото И. Г. Вельтмандера. Не того несчастного старика в грязной квартире. Уважаемого всеми шахматиста в расцвете сил, чьи достижения легко найти в Википедии.
Между счастьем и несчастьем разница как между чистыми и немытыми стёклами. Вроде и свет пропускает, а вымоешь — боже мой, сколько солнца!
У меня есть дом в таежном поселке, мой запасной аэродром, необходимая вещь, когда летаешь и некому за тебя молиться. Деревенской зимой я добралась до книг Вельтмандера — в городе некогда читать.
Среди страниц нашлось заявление матери Иоганна Гуговича.
"В ПартКомиссию Лен. Обкома КПСС от жены Вельтмандера Гуго Ивановича, персонального пенсионера, Вельтмандер Ента-Лея Вульфовны
Заявление
В связи с получением извещения о реабилитации моего мужа, Вельтмандера Гуго Ивановича, персонального пенсионера, прошу рассмотреть вопрос о восстановлении Г. И. Вельтмандера в ряды КПСС посмертно. 30/05-57 г. Вельмандер Е. В.
При сем прилагаю справку Военной коллегии Верховного суда Союза ССР 20 апреля 1957 г. № 4н-024067/56, Свидетельство о браке № 131 Справку домоуправления б/н о нашем местожительстве в г. Ленинграде, и подробности его ареста.
В 1936 году ночью раздался звонок в нашу квартиру Набережная Рошаля 6 квар.29, так тогда называлась Адмиралтейская Наб. Вошел сотрудник НКВД и предложил моему мужу Вельтмандеру Гуго Ивановичу одеться и пойти с ним, одновременно взяв все его документы. Мой муж, прощаясь с детьми, мальчиками 15-16 лет, сказал: «Я скоро вернусь, я не был ничем запачкан и не буду запачкан, слушайтесь маму». Я часто ходила к уполномоченному, чтобы выяснить что-либо о его деле, но мне было сказано:"Вы не знаете и знать Вам не надо". Через некоторое время (точно не помню, слишком много прошло времени), как мне помнится, вечером мне позвонили по телефону и сказали, чтобы я привезла своему мужу тёплые вещи, так как его куда-то отправляют. Свидания я с ним не имела. Через некоторое время я получила от него письмо и я ему послала одну посылку, которая ко мне вернулась. Больше я от него ничего не получила и ничего о нем не знаю. Когда я обратилась к уполномоченному, интересуясь его делом, мне сообщили, что он осуждён на 8-10 лет по 58 статье.
В 1937 году мне через дворника было сообщено, что вместе с детьми должна явиться в милицию с документами. Когда я пришла в милицию, у меня отобрали паспорт и документы и сказали, что в 5-10 дневный срок я должна буду покинуть Ленинград, обещая выслать документы к месту нашей высылки.
Через несколько дней пришел уполномоченный НКВД, конфисковал все имущество за исключением мелких вещей и вручил мне билеты на поезд, приказав дворнику помочь нам отвезти багаж. По приезде в Сарапул мне дали в НКВД справку о том, что я нахожусь в Административной высылке, по которой я ходила раз в неделю или в две недели отмечаться, и послали нас на работу за Каму на МТБазу, где я работала счетоводом, старший сын чернорабочим, а младший сын почтальоном. В 1938 году, будучи на работе, за мной приехали два сотрудника НКВД и увезли в тюрьму, где я просидела 2-3 месяца. После нескольких допросов меня освободили и сообщили, что причиной моего ареста и высылки является то, что я была женой Гуго Ивановича Вельтмандера.
В Отечественную войну старший сын мой Гуго Гугович Вельтмандер был на фронте, контужен, ранен, вступив в партию, был парторгом роты в чине сержанта. Имеет две медали за боевые заслуги. В настоящее время, после окончания Карельского института за время пребывания в Сарапуле, работает в г. Котла, Эстония в качестве директора школы. Окончил высшую партшколу в Таллине. Младший сын Иоганес Гугович, окончив в Казани фин.эконом. техникум, является мастером спорта СССР по шахматам и работает тренером, проживая в г. Ижевске, где совместно с ним проживаю и я".
Высылка спасла их от блокады, как странно, правда?
Всё пыталась вспомнить, откуда мне знакома Набережная Рошаля. Каверин, «Два капитана», дом со львами на проспекте Рошаля. Катастрофа «Норд-Оста» и доктор Рошаль.
Волна публикаций начала 90-х о репрессиях благополучно переросла в бесконечную лубочную стилизацию сериалов о том времени — сейчас, когда не осталось никого, кто мог бы оценить правдивость картины. Бабушка не читала книг и не смотрела фильмов о войне, говорила, что все они лживы. В конце тридцатых она была молодой судьёй, по другую сторону закона от Вельтмандеров.
Но, кажется, мы все заложники страны.
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео