Ещё

История репрессий. Трудовые будни палачей 

История репрессий. Трудовые будни палачей
Фото: Свободные новости
Директор в 2017 году заявил, что массовые аресты — следствие «перегибов» на местах. Интервью с  напечатано в «Российской газете», значит, это официальная версия событий. Хотя любой желающий может узнать, какое количество граждан СССР было уничтожено без всяких «перегибов», по прямым приказам сталинского руководства.
В том же интервью впервые приводится количество пострадавших исполнителей террора: в 1933–1939 годах репрессиям подверглись 22618 чекистов. Для сравнения, в те же годы только в Саратовской области (крае) были репрессированы 58858 человек. Эта цифра была обнародована саратовским КГБ еще в 1991 году, однако с тех пор она менялась в зависимости от политической конъюнктуры.
Бортников не уточнял, как именно пострадали работники органов, сколько было расстреляно, а сколько просто лишились погон. Формулировка в приказах НКВД «Уволен вовсе с исключением с учета» могла означать что угодно. От высшей меры наказания до перехода на работу начальником отдела кадров в какую-нибудь строительную контору.
Умри ты сегодня, а я завтра
Попытаемся представить, что происходило на идеологическом фронте в Саратовской области в тридцатые годы. В частности, опираясь на информацию из открытых источников, попробуем посмотреть на ситуацию с точки зрения рядовых чекистов.
Итак, в декабре 1934 года в УНКВД по Саратовскому краю сменилось начальство. На место отозванного «варяга» — Израиля Леплевского, просидевшего в кресле всего полгода, Москва присылает Романа Пиляра. Он же остзейский барон Ромуальд Людвиг Пиллар фон Пильхау, двоюродный племянник .
Именно при Пиляре на подведомственной территории начинается кампания поголовного уничтожения врагов народа, которая вскоре захлестнет и ее творцов. Так, в самый разгар борьбы с троцкизмом, 16 мая 1937 года в Саратове арестовывают главного борца Пиляра и обвиняют во вредительстве в органах НКВД.
На следующий день в Саратов приезжает из Москвы впавший в немилость Сталина . Который с новыми силами принимается за искоренение троцкизма, обвиняя своего предшественника в измене Родине, двурушничестве и пособничестве врагам. Правда, недолго. Через два месяца Агранова снимают с должности, арестовывают и обвиняют в тех же грехах, что и Пиляра. Разве что о работе на польскую разведку на этот раз речь не идет.
Уже 30 июля 1937 года в Саратов из столицы присылают очередного «варяга» — Альберта Стромина. Он же уроженец Лейпцига Альберт Геллер, чекист с 1920 года. И вновь газеты нагнетают истерику вокруг «террористов», «диверсантов» и «шпионов». И на первых полосах снова печатают портреты «несгибаемого борца» Стромина, который баллотируется от Саратовской области в Верховный Совет СССР. Что не помешает и его арестовать в декабре 1938 года по стандартным обвинениям в антисоветской деятельности.
Что в результате творилось в головах рядовых саратовских чекистов, сказать сложно. К 1938 году все они были погружены в кафкианский сон. В котором каждый новый начальник убивал предшественника: расстрелянный Пиляр — расстрелянного Леплевского, расстрелянный Агранов — расстрелянного Пиляра, расстрелянного Агранова — расстрелянный Стромин. Тем же занимались и их подчиненные, которых с той же скоростью перемалывала та же машина.
Каждый обыватель был уверен в собственной невиновности и надеялся, что его пронесет. Каждый чекист знал, что он не виновен, но уже ни на что не надеялся. Потому что сам же устроил эту рулетку.
И только в конце 1938 года, когда даже до руководителей государства дошло, что в грядущей войне будет некому воевать, репрессии пошли на спад по всему СССР. Саратовским управлением НКВД назначили руководить , тихо умершего своей смертью во время войны в Уфе.
Разумеется, если были «перегибы», должны быть и виноватые. Которые, как нам уже сказали, сидели «на местах». Работники НКВД становились жертвами по тем же политическим мотивам, что и простые граждане, только судьбу их решали все же «свои», а дома, как известно, стены помогают. Уверен, что арестованных чекистов допрашивали в тех же кабинетах, в которых они сами сидели буквально вчера. И разоблачали их те же работники секретного отдела, с которыми они еще недавно гоняли в футбол или упражнялись в тире. Поэтому благоприятных исходов было несравнимо больше, а наказания — гораздо мягче.
Перед нами стоит Закорюкин…
Например, 14 февраля 1937 года саратовские чекисты решали судьбу вычищенного из партии товарища — коммуниста Закорюкина. Обвинялся он по следующим пунктам:
1) За связь с братом-троцкистом, исключенным из ВКП (б) за троцкистское выступление в 1927 году на активе комсомола в г. Роднике Ивановской области.
2) За несвоевременное сообщение о брате-троцкисте в парторганизацию.
3) За антипартийную оценку выступления брата, данную в письме к нему, называя его к. -р. троцкистское выступление «чепухой».
4) За выступление на партгруппе с антипартийной оценкой борьбы Партии с троцкизмом, определяя, что якобы Партия начала свою острую борьбу с троцкизмом только с середины 1936 года
5) За неискреннее поведение на собрании.
Простому смертному в тот год для расстрела хватило бы и одного пункта из перечисленных, и даже намека на какую-нибудь «антипартийную оценку». Однако коллеги Закорюкина числом 120 человек затеяли целую дискуссию.
Так, товарищ Левшин призвал решить принципиальный вопрос, является ли Закорюкин троцкистом или троцкиствующим:
— Я ставлю вопрос перед собранием и перед собой: кто такой Закорюкин — чужой он человек или нет? Я отвечаю со всей ответственностью, что Закорюкин нам не чужой человек, компрометирующих материалов за ним нет, но Закорюкин допустил грубейшие ошибки, за которые он понесет наказание. Закорюкина надо оставить в партии, но вынести ему строгое партийное взыскание, — мягко стелил Левшин.
В ответ товарищ Васильев заявил, что Левшин «делает скидку бесспорному двурушнику Закорюкину. Закорюкин — двурушник, его в Партии оставлять нельзя», — негодовал Васильев.
С ним вступил в полемику товарищ Диментман, которому, «чтобы сказать, что Закорюкин двурушник, надо иметь факты, а также для того, чтобы сказать, что он троцкист, тоже нужны факты, а их у нас нет».
— Перед нами стоит Закорюкин, которого мы хорошо знаем, как неплохого товарища, коммуниста и чекиста, — по-зощенковски заговорил капитан Диментман. — Он там запутался и не дал правильной оценки борьбы Партии с контрреволюционным троцкизмом. Сам Закорюкин не троцкист и к ним не принадлежал. Двурушнической работы за ним нет. Он спутал формы борьбы Партии с репрессиями наших органов, и назвать это двурушничеством нельзя.
— Мы все хорошо знаем Закорюкина, — спасал товарища Лысиков. — Будучи парторгом, Закорюкин пользовался исключительным авторитетом, по любому политическому вопросу он давал ясные ответы. Я уверен, что выступление Закорюкина было неумышленное и ответ его был исключительно такой потому, что он растерялся.
Но тут поднялся подозрительный Науиокайтис:
— Трудно поверить, чтобы Закорюкин мог спутаться. Закорюкин что-то скрывает и не хочет партийной организации сказать всю правду.
Спасительную руку тянул товарищ Гринберг:
— Я не допускаю мысли, чтобы Закорюкин был троцкист или троцкиствующим, он не двурушник. Закорюкина мы знаем давно и его выступление на партийной группе я также отношу, как и другие товарищи, что он спутал формы нашей чекистской борьбы с борьбой партии с троцкизмом. Сейчас Закорюкин осознал свою ошибку